Татьяна Костина

«НА ЧТО ОТКЛИКНУЛАСЬ ДУША…»

ИЗБРАННЫЕ СТИХИ





*   *   *

Не выпил, а только пригубил…
Бросаюсь в свободный полет.
Толкнет — и раскроется купол,
И солнцем его обольет.

А если не схватит за плечи,
Не вздуется шелк надо мной,
Тогда — до свиданья! До встречи,
До близости в жизни иной.

Раскроется — над берегами
Деревья проступят из мглы,
Поля поплывут под ногами,
Неправдоподобно милы.

Забудусь от счастья простого,
Услышу, мгновение для,
Как струи дождя золотого
Со стоном вбирает земля.

Сорвется — и к лучшему. Злая
Пустыня мирская, прости!
Ты сгинешь, когда досчитаю,
Спокойная, до двадцати.


*   *   *

Никогда не прочтет, не поймет…
Так и жить мне с любовью, с обидой.
Год за годом проходит. Идет
Светлый май по земле домовитой.

Я другими делами займусь.
Мне легко, только гордость задета.
Научусь заговаривать грусть
И вопрос оставлять без ответа.


*   *   *

Горит надо мной семизвездье,
Распахнуто ветром пальто…
Учили, что юность — возмездье,
Да не объяснили, за что.

До самозабвенья любила,
В слезах просыпаясь, звала…
Минута поспешного пыла —
И снова на год не мила…

Куда вы, надежда и вера?
И третья снимает венок…
Восходит планета Венера,
Уходит земля из под ног.

*   *   *

Вольнолюбивый Коктебель,
Влюбленности внезапный хмель,
Моя шальная смуглость
И этих гор округлость,
И угловатость этих скал…
Неужто ты меня искал
В своей Сибири хладной,
Мой мальчик ненаглядный?
Неужто это всё обман,
Лукавый отпускной роман
С обычною концовкой
И памятью неловкой?
Неужто кончим пустяком?..
Но слезы — тут, и в горле ком.


*   *   *

Мне хорошо с тобой. Ты нежен
И так наивен, так влюблен.
Ответить? Будешь безутешен,
А там, глядишь, и оскорблен.

Я знаю этот пыл веселый
И то, что следует за ним.
Ты перед взрослостью тяжелой
Растерян будешь и раним.

Люблю тебя, мой паж влюбленный,
Мой мальчик, мой божок морской,
Но знаю вечные законы
Угрюмой ревности мужской.

Моя душа любви открыта,
Но и на этом берегу
Из пены волн, как Афродита,
К тебе я выйти не смогу.

И не Ундина я… Корону
Сниму — и слезы удержу,
Но лучших струн твоих не трону
И обещаньем не свяжу.


*   *   *

На что откликнулась душа —
Улыбкой помяну.
Как эта осень хороша!
Мы у нее в плену.

От моря веет ветерком,
И этот вечер юн.
Нам хорошо под сквозняком
У комаровских дюн.

Бредем по пляжу на авось.
Наговорились всласть,
А то, что было, улеглось,
И дружба — удалась.

Любовью новой поделюсь,
Ну, что с меня возьмешь?
Зато в душе твоей продлюсь
Легчайшею из нош.



*   *   *

Мы заговорщики, народовольцы,
Подпольщики любви. Для них — трактир,
Червонцы, бубенцы да колокольцы,
А перед нами — целый новый мир.

Горит, сияет, как волшебный терем,
Золотоглавый полдень над Невой.
Одна ворона, как городовой,
На нас поглядывает с недоверьем.

*   *   *

Апрельский яркий день под шпилем золотым
И царственной воды неспешное движенье…
Взойдем на стену, если захотим,
А лучше над рекой зеркальной постоим
И тут благословим земное притяженье.
Весна безумствует, чуть-чуть пьяна,
Колодезная ей мила водица:
Глотнет — и просияет глубина,
Переболеет — и освободится.
Ее недавних слез в помине нет.
Глаза слепит, а сердце отдыхает,
И ветки исподволь меняют цвет,
И бугорки тихонько набухают.
У кромки хлюпает весенним льдом,
А блики — ярче, город — краше.
За мостиком, который перейдем,
Огромная страна и будущее наше.
Река раскинулась и так чиста
С картинками ее переводными,
Что эти заповедные места —
Навеки с нами, мы — навеки с ними.
Ни Биржа, ни дворцы, ни бастион
Не помнят о недавней стуже.
Прохожий улыбнется нам, влюблен,
На мостике, соединившим души.


СБОРЫ И ОТЪЕЗД
Чемодан прохудился… Пожалуй, халатик возьму.
В плиссированной юбке я точно понравлюсь ему.
Хороша эта блузка в горошек, да нету к ней брошки.
Туалет неахтителен мой… Прихвачу босоножки.
Как он ласков со мною, какие находит слова!
Этот лифчик велик. Чуть кружится от слов голова.
И легко мне, и страшно. А сердце так весело бьется.
Взять подстилку для пляжа? Не нужно! Она там найдется.
Это платьице впору. Сорочка немножко мала.
Я люблю по-другому, от прежних осталась зола.
Здесь свобода и вызов, и взрослость, здесь можно согреться
И оттаять, забыться, прильнуть, на плечо опереться.
Для чулок и носков пригодится отдельный мешок.
Косметичку, платки носовые, зубной порошок,
И таблетки… новинка, их мне по знакомству достали.
Вот бы раньше!.. Но это — забыть. Мы свое отстрадали.
Если, с мамой простившись, от счастья сейчас не умру,
За Москвою, на полке вагонной, проснусь поутру,
Рядом с ним, неожиданным, нежным и временным другом,
В упоении краденым счастьем, колес перестуком.
Тридцать первый троллейбус меня довезет до метро.
Я, должно быть, пылаю. Попутчики смотрят хитро
И с догадкой. Пустое! Никто ничего не узнает.
(А кому любопытно — тот пусть хоть до смерти гадает!)

Эскалатор. Еще три минуты в толпе… Ничего,
Лишь бы сердце утихло… Сейчас я увижу его.

*   *   *

Ты поражен, а я удивлена…
Над таинством завеса приоткрыта.
Но не грусти, моя душа полна,
Рассеялась минутная обида.

Взгляни в окно: какая благодать!
Сияет солнце, голос моря слышен.
Сейчас с тобой отправимся гулять
В шафрановую тень цветущих вишен.

Душе не внове этот легкий шквал…
Послушай, расскажу тебе: однажды
Леандр в растерянности пребывал
У ног Геро, не утолившей жажды.

Шептал он: «Гибель возблагодарю!
Насмешка вечная — мое наследство…»
Но жрица наклонилась к алтарю,
И у богини отыскалось средство.
С ЕГО ГОЛОСА
Если кончилось это, ну что же? затеем игру.
Ты подскажешь мне тему, я рифму легко подберу.
Без труда мне дается нехитрая эта работа,
Да и ты не отстанешь, родная. Мы — два рифмоплета,
Два птенца в этом мире холодном, над быстрой рекой,
Два истца преходящего смысла над беглой строкой.
Рифма — только сноровка. Мне странно, что люди потеют
Над стихом. Даже плачут! Должно быть, писать не умеют.

Как сосновая тень, говоришь, хороши твои сны?
Это, может быть, отсвет счастливый минувшей весны.
Будем тихо гулять над рекой, вспоминая былое.
В этот садик заглянем. Мы все еще вместе, нас двое,
Нам не скучно вдвоем. Пусть тебе и приснился другой,
Ты — навеки моя, ты любуешься этой строкой
И присутствуешь в ней, и всегда в ней присутствовать будешь.
Перечтешь и вздохнешь. И меня никогда не забудешь.


*   *   *

Ветер ненастья,
Дух Скандинавии, вей! —
Веточкой страсти,
Летней прохладой ветвей.
Ветер ботнический,
Пыльный Эол городской,
Скальпель клинический,
Стих ученический мой.
Тайною
Путанной, вздорной строкой,
Встречей случайною
Над городскою рекой,
Чем еще
Ты со мной связан? Судьба
Женскою немощью
Нехороша и слаба.
Нет отпущения
Счастью и боли дневной —
Просят прощения,
Словно каприз отпускной,
Боль не кончается,
Счастье не сводит с ума…
В чем заключается
Мука — не знаю сама.


*   *   *

На Менделеевской кустарник гол,
Нева поблескивает за барьером
То синим, то стальным, то серым.
Белеет месяц. Месяц март прошел,
Апрель таится в стареньких портьерах,
Простужен, тих и зол.
Но я живу без выводов поспешных,
В кругу привычек и кавычек здешних,
И как прилежно служит им глагол!
Я говорю о том, что за рекой
Виднеется мне голова владыки,
И я, махнув ему рукой,
Несу к себе три бледные гвоздики,
Туда, туда, в бумажный мой отдел,
Куда теперь нисходит призрак некий,
Освободясь от тела и от дел
Земных уйдя под свод Двенадцати коллегий.
Освободясь от суеты земной,
Дружить надумав с канцелярской мышкой,
Он всюду следует за мной,
Подстерегает за едой, за книжкой.
Потусторонний холод принося,
Элизиума вздох кладя на стены…
И без него мне жить нельзя,
И ни строки не знает Мельпомена.


*   *   *

Любимый, в разлуке с тобой,
С другими, другая,
Тревожною этой строфой
Горжусь и тебя заслоняю.
Себя заслоняю
От памяти, ревности, слез,
Другую любовь для себя сочиняю,
Вдыхаю, как легкий наркоз.
А ты, оставаясь моим,
Со мной неразрывнее связан,
И болью, и счастьем своим
Неверности этой обязан.

[Ниже — авторизованный (очень авторизованный!) перевод этого стихотворения,
выполненный знаменитой Раисой Львовной Берг (1913-2006) в 1997 году, в Париже)]


To meet you my beloved? Oh, never, never, never.
No trust ahead. The firm decision to separate was mine.
These troubling verses, these alarming lines
Are born to glorify my manful resoluteness
To stop the breathless expectations to see you ever,
These lines, belated and so useless,
They are the screen protecting you from my appeal,
Protecting me from recollection, from tears and zeal.
Surrounded by other people and no more myself
I look for new emotions, for a new affair,
I order them to be relief, narcotics, my bread, my air.
And you? For ever my indestructible domain,
Tied up with me so intimate by rupture, the mighty call of reason,
You owe your chance and all your pain
To my forcible tragical treason.

НАВОДНЕНИЕ
Пылаешь ты, душа, четвертая стихия!
Три первые сошлись — уж не твои ль
Они сообщницы? Бегут валы глухие,
И катера показывают киль.

Не ты ли воду вызвала к барьеру
И в подворотни зябкие вошла?
Ты, ветреница, чьи слова, чью веру
На ветер бросила, на веру приняла?

Под пледом кучевым, распространяясь шире,
Друг с дружкою усиливая связь,
Стихи бодрствуют, и счастьем все четыре
Переполняются, смеясь.


*   *   *

Подземный житель, может быть,
Со мною ссорится — за мною
Иссохшей тенью городскою
Скользит и словно просит пить.

Я виновата перед ним:
Его наперсница былая,
Воздушной пленницей была я,
Но горек Тютчев-эпоним.

С воздушной жительницей быть
Ему земля не позволяет,
И воздух губ не утоляет,
И птицам негде гнезда вить.

Давно отвергнутая связь
По неразлучности тоскует,
Но жилка у виска токует…
Прости, полупространства князь!

Я жительницей быть хочу,
Но не подземной, не воздушной,
А горожанкой простодушной,
Послушной лунному лучу.


*   *   *

Душа — запретная страна,
Где заповедная струна
Звучит зловещим адом
И соловьиным садом.
Кифары отдаленный стон
Услышать может каждый.
За тын заглянет, кто влюблен,
Но ключ не подберет и он,
Пока снедаем жаждой.
Есть в близости людей черта
Куда значительней, чем та,
И ключ от этих кущей —
У тайны всемогущей.
Украден он — всему конец.
Ни далей, ни широт.
Пустеет сказочный дворец,
И тыква у ворот.


*   *   *

Одной невидимой слезинкой,
Одной бесцветной волосинкой
За это утро заплачу.
Пускай мороз пройдет по коже…
И счастье стоит не дороже!
А я немногого хочу.

Хочу запомнить это утро…
Иисус Христос и Камасутра
Об этих радостях молчат.
Туман ползет над берегами.
Я стекла трогаю руками,
И капли первые звучат.

Хочу ночное наважденье —
Печаль и радость пробужденья,
Микстуру сердцу моему —
Собрать, и выпить всю до капли,
Покуда нити не ослабли,
От глаз бегущие во тьму.

*   *   *

Моя душа в природе разлита,
В пространстве, как в коллоидном растворе,
Ее частицы взвешены — и горе,
И счастье в них, и мука, и мечта.
В пространстве высветленная, размыта
От Черной речки и ее гранита
До Крымских голых мускулистых гор,
И я ничем не в силах поступиться,
Пока вся боль во мне не притупится,
Пока горяч раствор.
Кого любила я, того забуду,
И новую придумаю причуду.
Пусть новые и давние грехи,
Рядком вздремнуть улягутся в стихи,
Зато уж этот вечер пусть продлится,
И в памяти проступят лица,
Увиденные мной в троллейбусе, в гостях…
Над городом, над морем, над равниной
Пространство тянется ко мне с повинной,
И мука обращается в пустяк.


*   *   *

То зеркало запомнило меня
Девчонкою двадцатилетней.
На прошлое бросаю взгляд последний.
Прощай, трюмо, привычный быт, родня!
Я улыбаюсь. В зеркале двойница
Грустит, меня не хочет огорчать,
Рукою машет мне, грустит, двоится,
И волны начинают набегать.
Что с памятью моею происходит?
Что делается в этом озерце?
Какое слово места не находит
И чья улыбка гаснет на лице?


*   *   *

Мансарда, обжитой Парнас,
Квартал из-под крыла…
Лопочет муза — все про нас
У душеньки дела!
Лопочет ветреница днем,
Скребется по ночам,
То скрипнет дверью, то дождем
В окно стучится к нам,
А то с повадкой деловой
По комнате снует —
Живет себе, как домовой,
Покою не дает.


*   *   *

Крыши, крыши, крыши — из окна.
Телевизионные антенны.
Ровная, безлюдная страна…
Я в мансарде крохотной одна,
Пол гудит, и вздрагивают стены.
Этот дом, построенный с умом,
Вздрагивает, чтобы на седьмом
Мне одной скучалось веселее.
С той же целью — слышите? тук-тук! —
Ходики прихрамывают, звук
С кухни слышен, мой старинный друг —
Нету беззаботней и милее.
Есть у одиночества секрет:
Зеркальце, полпачки сигарет…
Муза пыльная в шкафу скребется.
Чем невольный мой досуг согрет?
Ей одной доверюсь, как придется.


*   *   *

Чайка над домом летит,
Голубь под крышей сидит.
Все чудеса городского пейзажа
Взгляд мой ревниво следит.
Спать и не думаю даже.
Третью неделю лежу.
В белые окна гляжу.
По воскресениям — впуск без халата.
Пятая по этажу
Тридцать седьмая палата.
Я занята пустяком:
Этим больничным стихом,
Завтраком, сном, ожиданьем обеда,
Розой, ее лепестком.
Запахом раннего лета.
Я занята ерундой:
Чтеньем, дремотой, едой
И болтовней, неизбежной от скуки.
Страхами и тошнотой —
Вехами женской науки.


*   *   *

Другой рукой написан этот стих —
Ни тени мыслей нынешних моих.
Как мне мило его несовершенство!
Теперь не то: мой голос приглушен,
И слог другою музою внушен,
Другим надеждам отдано главенство.
В больничных окнах теплится рассвет.
Я знаю, чей приносит он привет,
И все, о чем он говорит, я знаю,
Но все равно, как новенький букварь,
Листаю сребророзовый январь
И Ходасевича припоминаю.


*   *   *

Я вижу руку левую твою,
Где жилки образуют букву Ю.
Ты ото лба руки не отнимаешь,
Читаешь, пишешь, и опять читаешь.
Перед тобою толстые тома,
Как николаевских времен дома.
Один развернут — и пестра страница,
Порхает буква гамма, словно птица.
Скажи, в какую даль она летит?
Пастух ее полет в горах следит
Матрос ее над мачтой замечает,
Рыбак ее на берегу встречает…
Какая даль сияет под крылом,
Над морем и землей, добром и злом,
Каким покоем тронуто пространство
И облаков небесное убранство.
А эта птица, выдумка моя,
Твоя служанка, узница твоя,
Из книги в рукопись перепорхнула,
И крик ее подобен скрипу стула.
Ты пишешь, наклоняясь над столом…
Я вижу: речка тронута веслом,
И лодка медленная отплывает,
И темное пространство убывает,
И темные нависли берега…
А с шариковой ручкою рука
И наш убогий интерьер домашний
Мне полувнятны, словно сон вчерашний.


*   *   *

Этот утренний сон, недосмотренный мной,
Испугавшийся зыбкой подсветки дневной,
Словно глажку, свернула в рулон,
Отложила до лучших времен.
Как мне быть? Как лицо разглядеть мне твое?
Недосмотренный сон покидает жилье,
Полувнятный, льняной, — не разглажен,
От слезинок непрошеных влажен.
Кончен утренним сон… Начинается дождь. —
Возвращайся! — Вернусь, если ты подождешь…
На ресница дрожит, затихает,
Тихо с кончиков пальцев стекает.



ВПИСЫВАНЬЕ ФОРМУЛ
Нет, не хватает мне терпенья!
Гляжу — не разбери поймешь!
Когда я вижу уравненье,
Меня охватывает дрожь.
О, сколько спеси в интегралах,
Какое множество личин
У этих бесконечно малых
Тебе послушных величин!
Похожа лямбда на зенитку,
Похожа сигма на улитку,
Похожа кси на червяка
И уползет наверняка.
У них вихлявая походка,
К примеру, как у этих рифм.
Вот сумма, длинная, как щетка,
Вот натуральный логарифм.
— А почему ты натуральный? —
Его завистливо спрошу.
— А я немножко инфернальный:
От буквы Е происхожу!


*   *   *

Ничего от жизни мне не надо.
Счастье — вздор.
Спит ребенок, и в саду прохлада
И простор.
Ничего не помнит и не знает,
Свищет дрозд,
У моей малютки вырастает
Птичий хвост.
Там, где мостик Прачечный сереет
Сдавленной дугой,
Жизнь ее младенческая реет
Над рекой.
Парусник над нами проплывает,
Крутобокий шлюп.
У моей малышки вырастает
Птичий клюв.
Не она ли сойкою вспорхнула
Там, в листве?
Не она ли разом потонула
В синеве?

*   *   *

Веки слипаются. Плещет река.
Кажется, эта работа легка,
Кажется отдыхом, сказкой,
Дерево, статуя, неба кусок.
Ноет рессора, желтеет песок.
Скачет скворец за коляской.
Нежною дымкой покрыты кусты.
Веточки, словно плоды, налиты.
Издали куст фиолетов.
Веки слипаются… Листья летят.
Письма… Друзья нас поздравить хотят.
Надо же, сколько приветов!
Флорою муза моя назвалась.
Мне колыбельная не удалась.
Жалко… Слипаются веки.
Слева Канавка. Нева предо мной.
Чувствую, как за моею спиной
Плавно сливаются реки.


*   *   *

Я листья трогаю ночные,
И пальцы оторвать боюсь —
Они дрожат, полуживые,
Как будто с другом расстаюсь.
В них зимний холод, не прохлада,
И тени мрачные сошлись,
Набухли, выползли из сада
И над Канавкой разлились…
А переменчивая мука
Нисходит в этот лист ночной
И возвращает образ друга,
Давно оставленного мной.

*   *   *

Ласточка моя, твой нежный лепет,
Темный пруд, в пруду печальный лебедь,
Осени и запустенья вид, —
Вот и все, что душу мне живит.
В реках грустная вода струится,
Позолота тусклая дробится,
Лист осенний, падая, шуршит, —
Вот и все, чем сердце дорожит.
Мы с тобою далеко уедем —
В край, где весело живется детям,
И не возвратимся никогда
В край, где грустная бежит вода,

*   *   *

Блаженный миг, не покидай меня,
Доверься мне, люби свою темницу —
Здесь брезжит свет, и мне недаром мнится,
Что жизнь — лишь тень другого бытия.
Она роняет чувственный покров,
И тайный ход ее драматургии
Таков, что нам готовятся другие
Дары, взамен утраченных даров.
Свободна ты, когда минует боль,
И сновиденье посещает тело.
Скажу и я: мне жизнь не надоела.
Не все еще мы вынесли с тобой.


*   *   *

Листьями пахнет опавшими
В парке твоем.
В парке, простившись с домашними,
Бродим вдвоем.
Все неурядицы
Будто разводит рукой
Эта прогулка над тусклой водой городской.
Все неурядицы, опустошенность и гнет
Речка возьмет,
А слезинку мне ветер смахнет.


*   *   *

О минувшем грустить не стану.
Чем жила я, тем и живу,
Соскользнув по меридиану
В средиземную синеву.

Тема родины и чужбины?
Пусть другие сей горб несут.
За окном моим бедуины
Варят сыр и овец пасут.

Нет эдема и нет нирваны
Им. Не нужно и мне. Со мной
Горный воздух, морские ванны
И старинный библейский зной.

Их таинственную науку —
Жить несуетно — перейму.
(Тютчев жаловался на скуку —
Никогда его не пойму!)

Стану вглядываться в детали
Без сравнений и без затей.
Не напрасно меня позвали.
Хорошо мне в стране людей.


*   *   *

В январе зацветет шкедия
Не орешник… Мой русский язык
Баснословные эти края
Полюбил — и от снега отвык.

Не березы и чертополох,
Но оливы и кедры меж скал…
И — молчит вопрошающий Бог:
Он нашел меня, если искал.



1968-1985,
Ленинград, Иерусалим, etc.